Заслуженное возмездие

Заслуженное возмездие

«И это — ради человеколюбия…»

В VI столетии Восточная Римская империя была почти накануне своего распадения. Светлый мир подвижничества высился, точно остров, озаренный лучами, над мутными и зловонными волнами житейского моря...

Насквозь пропитанное язычеством древнее общество медленно умирало, и лучшие силы стремились вон из душной атмосферы нравственной смерти; возможность спасения являлась только в полном отречении от всех форм старого быта, от всего прошлого, уже неспособного возродиться к новой жизни. Да, утратив все жизненные силы, все лучшие стремления, глубоко погрязши во всевозможных пороках, древнее общество, по энергичному выражению Сальвиана Марсельского, «умирало со смехом на устах»,— с тем адским смехом, который готов предать посрамлению все священное, все то, что могло бы напомнить человеку о его высшем призвании.

Там, где некогда с необузданным энтузиазмом справлялись отвратительно безнравственные празднества в честь Астарты, где разврат возведен был в культ, где девство подвергалось всенародному позору,— там в одном из городов древней Финикии [1], в VI веке жил безумный комедиант, который поставил себе задачей — подвергать всенародному позору и посрамлению «Честнейшую херувим и Славнейшую без сравнения серафим...» [2]. Возможно ли представить себе более страшную бездну нравственного растления?! И находились зрители, одобрявшие его, и не было руки, которая заградила бы богохульные уста!!! Наше воображение с ужасом отказывается представить себе этот сатанинский смех над тем, что человечество чтит, как высший идеал совершенства, эту диавольскую игру на торжищах несчастного города, это бесстыдное, ни Бога не боявшееся, ни людей не стыдившееся, адское торжество зла... Как можно было бы остаться среди этого города, как не бежать к лютым зверям, в страшную пустыню, на край света?! И бежали. Бежал, разумеется, всякий, в ком оставалась хотя бы малая капля стыда и совести. Отцы покидали свои семьи, матери — детей, разрывались самые тесные узы. В мире уже ярко пылало священное пламя, при блеске которого разделялись «трие на два, и два на три...» [3] Но родная мать может бросить и забыть свое чадо,— Божие милосердие бесконечно, Божие долготерпение неистощимо...

Гаиан — таково было имя этого несчастного комедианта — однажды поздно возвратился домой. Он был весел: никогда его игра не вызывала столько одобрений, как на этот раз. Лицо его горело, уста еще шептали безбожные слова... Но он был утомлен. Все тело его изнемогало, и он спешил на ложе. Темнота. Гаиан пытается уснуть, но тщетно... «Воображение играет!» — думает он, стараясь успокоиться. И картины минувшего дня проносятся снова перед его глазами... Вот он рано поутру выходит, нарядившись в женский костюм, перед зрителями, он готов начать свою бесстыдную игру... [4]

— Что это?!— вдруг вскрикивает он, точно ужаленный.

Та, Которую он поносил всенародно, в дивном сиянии стоит над ним. Кротко смотрят на него очи, полные бесконечного сострадания... Слышится проникающий в душу голос:

— Какое зло Я сделала тебе? За что ты так поносишь Меня? Зачем всенародно издеваешься надо Мною?

Пораженный ужасом, несчастный бросается на подушки, зажимает уши. Тяжело дыша, он снова озирается кругом — и никого более не видит.

— Однако я порядочно порасшатал свои нервы!— говорил себе Гаиан, немного успокоившись.— Видения наяву... Точно в Элевзинских мистериях...

И он старается забыть о дивном видении, повторяя про себя несколько раз: «Игра воображения, игра воображения».

Тревожный, прерывистый сон. Рано утром, подобно пьянице, бросающемуся к вину тотчас по пробуждении, Гаиан уже снова спешит на подмостки. Объявленные игры должны быть окончены [5]. Его руки дрожат, прикалывая женские наряды. И вот он снова на сцене — и снова игра, превосходящая своим бесстыдством все, что только в состоянии представить себе воображение...

На этот раз Гаиан, придя домой, замертво упал на свое ложе и заснул мертвым сном...

Вдруг он, вздрогнув, вскакивает с постели и, подобно безумному, бросается к выходу.

— Что с тобой? Куда ты? — вскричали его домашние, пробужденные шумом быстрого движения.

Она опять... О, какой строгий вид! Какой ужасающий голос! «Перестань вредить душе своей! Образумься!» А дашь ли ты мне богатство, которого жаждет душа моя?..

Испуганные видом Гайана, домашние стараются успокоить его. Бледный, с блестящими глазами, Гаиан жадно глотает холодную воду, намочив ею и голову.

— Нет! Необходимо посоветоваться с врачом. Воображение у меня слишком расстроено. И с чего бы?! Никогда ничего подобного не бывало прежде... Пустые призраки... Игра воображения... Но я отомщу за себя! Если ты не даешь мне покоя... завтра... последний день игр... Увидим...

Игра воображения, Гаиан? Пустые призраки? Так ли?

Гаиан не мог окончить своих бесстыдных игр. Еще далеко до полудня, но сирийское солнце с раскаленного небосклона посылает столь палящие лучи, что и актеры и зрители быстро впадают в изнеможение, и театр пустеет. «Недаром Молоху приносили в жертву детей!» — произнес кто-то в расходившейся толпе. И Гаиан в полдень прилег отдохнуть. Крепок сон его, и видит он: с прежним скорбным видом снова пред ним Она... Уста Ея сомкнуты. Тихо склонившись над ним, Она устремила на него пристальный взор, и этот взор жжет его душу сильнее, чем полуденное солнце...

Тихо, едва заметным прикосновением, одним только перстом провела Она черту по его рукам и ногам и безмолвно удалилась в неведомый ему мир...

Солнце бросало уже косвенные вечерние лучи, обливая высоты Антиливанских гор розоватым светом и золотя верхушки могучих кедров в долине. Гаиан проснулся и хотел было встать, но руки и ноги его лежали, как бревна... Он не мог пошевельнуть своими точно окаменелыми членами.

Это уже не игра воображения, Гаиан!

И много лет потом на улицах Гелиополя и свои и чужие видели несчастного, неподвижного на своем ложе, и слышали, как он, громко исповедуя свое несчастие, каялся и просил молитв за себя.

Он восприял достойное возмездие, замечает достоверный свидетель, но это — ради человеколюбия...

Увы, в последнее время явились и среди нас несчастные люди, которые, презирая Апостольское учение,— целые сонмы богомудрых и богопросвещенных мужей, правила и уставы Вселенских Соборов, непрерывное предание всей Вселенской церкви Божией,— дерзают поносить святых Божиих и — о ужас! — подобно Гайану, издеваются над Пречистой... Это — наши штундисты [6].

Вот что пишут из Херсона в Свет:

В местечке Каменке проживал ярый штундист и начетчик Захар Пошибов. В феврале настоящего года Пошибов явился к местному священнику отцу Григорию и выразил желание поспорить о вере. Священник согласился, и в назначенный день Пошибов и много других штундистов собрались в церковь для собеседования. Но вести правильного собеседования не представлялось возможности, так как Пошибов начал с насмешек над священником и упреков, что они дерут с мертвого и живого,— с сознанием непоколебимости начал предлагать, поддерживаемый другими штундистами, вопросы — зачем православные поклоняются иконам, изделиям рук человеческих; зачем кланяются кресту — орудию страданий и тому подобному, перешел далее в своих речах к кощунству, разразился бранью и, наконец, плюнул в лежащую пред ним икону Рождества Божией Матери.

В тот же момент кощунствующий нечестивец упал, корчась, на пол, и в глубоком обмороке был вынесен из храма. Придя в чувство, Пошибов не мог действовать правой рукой и ногой. Происшедшее на глазах всех наказание безбожника произвело сильное впечатление на штундистов. Свидетели этого явления тогда же заявили отцу Григорию о своем отречении от штунды.

И это — ради человеколюбия!


Источник:
Протоиерей Михаил Хитров. Дуновение вечности. Текст печатается по изданию: Хитров М. И. Цветы с «Луга Духовного». «Душеполезное чтение», 1895.


Примечания:

[1] Разумеется Гелиополис, лежавший близ хребта Антиливанского, под 34° северной широты.

[2] Представление божеств на сцене было не новостью в греко-римском мире. «Изнеженные танцоры своим притворством возбуждают страсти. Они срамят ваших богов, представляя их нецеломудренными, вздыхающими или злобными; они вызывают ваши слезы притворными страданиями и ничего не значащими телодвижениями и ужимками». Minuc Felix Octav. 37. 12.

[3] Лк. 12. 52.

[4] Пантомимы особенно восхищали публику в женских ролях и доходили до того, что заставляли совершенно забывать о своем поле. Фридлендер в «Картинах из истории римских нравов» говорит о пантомимах: «В грязных сценах, которые собственно более всего привлекали публику, они умели соединить всю соблазнительную прелесть игры с сладострастием и бесстыдством, переходившим все пределы». Т. II. С. 544.

[5] Игры продолжались по нескольку дней.

[6] Сектанты.— Ред.



11 Июля 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

По указу для Приказа
По указу для Приказа
6 февраля 1701 года, исполняя указ Петра I о сборе с церквей и монастырей
103 года Доходному дому
103 года Доходному дому
103 года назад Троице-Сергиева Лавра завершила строительные и отделочные работы в четырехэтажном каменном здании на углу Красногорской площади и Александровской...
Возвращение Лавре монастырских зданий
Возвращение Лавре монастырских зданий
2 сентября 1956 года Постановлением Совета Министров РСФСР №577 Свято-Троицкой Сергиевой Лавре возвращено 28 зданий ( с учетом переданных в 1946 -1948 годах)...
Освящение надвратной Церкви после пожара
Освящение надвратной Церкви после пожара
14 июня (н.ст.) 1763 года в присутствии Екатерины II...
Визит Петра I
Визит Петра I
10 июня (н.ст.) 1688 года шестнадцатилетний Петр I посетил Троице-Сергиев монастырь. Юного царя сопровождала свита из тридцати думных людей...