Преображенный верой

Преображенный верой

Живо бо слово Божие и действенно,
и острейше паче всякаго меча обоюду остра,
и проходящее даже до разделения
души же и духа, членов же и мозгов,
и судително помышлением
и мыслем сердечным.

Евр. 4, 12


В юго-восточном углу Малой Азии стоит бедный, грязный и запустелый турецкий городок Терсус. Кто теперь узнал бы в нем некогда славный и богатый Тарс, родину апостола Павла? Правда, кругом его все еще расстилаются плодоносные равнины. Белоснежные горы Тавра так же украшают ландшафт. Быстрый и светлоструйный Кидн все еще орошает местность. Но как далеко ушли те времена, когда царица Египта, во всем блеске восточного величия, являлась сюда для свидания с могучим властителем Запада, когда

Как пышный трон, сияла на реке 
Ее галера кованой кормою
Из золота; на парусах был пурпур,
Благоухавший до того, что воздух
Как бы млел от страсти к ним.
Под звуки флейт серебряные весла разом
Воды касались, и вода, с любовью
Лобзая их, стремилась вслед за ними.

(У. Шекспир. «Антоний и Клеопатра»)

Было время, когда в Тарсе собирались груды богатств всей тогда еще цветущей Малой Азии, когда в пристанях разгружались корабли, перевозившие сокровища Европы в Азию и обратно, когда путешественника поражала кипучая жизнь и бойкая торгово-промышленная суета здешних базаров и улиц. Недаром на древних монетах Тарс изображался в виде фигуры человека, окруженного тюками всевозможных товаров.

Глубокая безнравственность, поражающая историка, изучающего последние судьбы Древнего мира, отличала Тарс едва ли не в большей степени, чем другие города [1]. Правда, здесь процветала в древности знаменитая литературная школа, но горячее дыхание близкой Азии отравляло даже наилучшие проявления древней образованности. Древнее язычество, умирая, представляло в Тарсе дикое и безобразное сочетание безумной чувственности и чудовищного суеверия, так что, в этом отношении, нигде нельзя найти было наиболее подходящего места для погребения последнего борца угасавшего язычества, как именно – Тарс. Зрелища языческих оргий, справлявшихся в Тарсе, были в высшей степени омерзительны.

Под влиянием христианства следы язычества с каждым столетием все более и более изглаживались в Древнем мире – даже и в таких центрах языческой безнравственности, как Тарс. Но, несмотря, по-видимому, на полное торжество христианства, оставались тысячи каналов, через которые яд разложившегося язычества отравлял жизнь христианского общества. Самым могучим проводником древней безнравственности бесспорно был театр. Несмотря на то, что пастыри церкви гремели в своих речах против безнравственных зрелищ театра, общество все еще с безумной страстью увлекалось ими. В день игр, забравшись в цирк или театр с рассвета, зрители, казалось, забывали все на свете и себя самих, то следя с неописуемым напряжением за лошадьми и колесницами, то ободряя или порицая актеров, – не обращая внимания на то, печет ли их солнце или мочит дождь. Если посмотреть на то, как они, затаив дыхание, волновались противоположными чувствами ожидания, надежды, страха или безумной радости, можно было подумать, что вся их судьба зависит от хода представления. В VI столетии в Тарсе славился более всех актер Вавила. Он был мим, по-нашему – скоморох. Это был самый безнравственный род зрелищ. В грязных сценах, которыми скоморохи старались привлечь публику, они умели соединять соблазнительное очарование искусной игры со бесстыдством, переходившим все пределы. Вавила был любимец публики. Замечательной красоты, высокого роста, он обладал превосходным голосом. Выражение лица его менялось с поразительной быстротой. В движениях рук, в быстрых, неожиданных поворотах и восклицаниях он был неподражаем. Весь театр заливался смехом, когда он играл негодных паразитов, плутоватых рабов, ворчливых стариков, обманутых мужей и тому подобных. Веселого, общительного нрава, Вавила всегда был желанным гостем в шумных пиршествах богачей. Его гримасы, шутки и остроты возбуждали всегда общее веселье. На Западе, по старым римским понятиям, все-таки косо посматривали на тех, кто с публичной сцены забавлял народ. На Востоке было несколько иначе: там знали актрису, достигшую трона...

Несмотря на кутежи, на распутство, на появлявшиеся по временам порывы великодушия, выражавшиеся подчас в щедрой помощи какому-нибудь бедняку, Вавила был богат. При нем всегда неотлучно находились две подруги его распутной жизни – черноокая красавица Никоса и Комито, с роскошными светлыми волосами, с голубыми глазами, с вечной улыбкой на лице. Обе они были безгранично преданы Вавиле, что, однако, не мешало им мирно уживаться между собою. Все считали развеселого Вавилу очень счастливым человеком. Да и как было назвать несчастным того, кто вечно смеялся и смешил других? А между тем, кто знает, может быть, и у него можно было подсмотреть временами сквозь смех слезы. Недаром он порой вдруг замолкал «при звуке флейт, при говоре людском», и тень на мгновение пробегала по смеющемуся лицу. Не часто это бывало, но бывало...

Однажды Вавила имел особенно блестящий успех. Ему удалось одновременно заставить проливать слезы и бесконечно насмешить зрителей. Никогда, казалось, он не играл с большим одушевлением. Как нередко и раньше, после представления Вавила предался отчаянному разгулу. После веселья у него появлялись приступы мрачного настроения, немало беспокоившие его сожительниц. На этот раз Вавила был особенно мрачен. Дома его все раздражало. Он вышел на площадь. Был праздничный день. В соборном храме шла Божественная служба. Повинуясь безотчетному влечению, Вавила вслед за другими вошел в храм, где уже с самого раннего детства не бывал он. Первое, что услышал Вавила в церкви, были слова Евангелия: покайтеся, ибо приблизилось Царствие Небесное [2]. Вавила вздрогнул. Его поразила точно молния и разом озарила весь темный хаос его жизни. Чувство омерзения к себе, к своей беспутной жизни потрясло его душу, и он горько зарыдал, казалось забыв все на свете. Окружающие с изумлением смотрели на рыдавшего во прахе человека, который смеялся всю жизнь.

– Что с тобой, Вавила? – спрашивали его. – Ты болен? Потерял что-нибудь?

Да, он был болен – болен, когда всю жизнь смеялся, и теперь оплакивал свою болезнь. Он потерял свою душу, и горько рыдал о своей потере.

Божественная служба окончилась. Народ стал расходиться. Тихо, не спеша, вышел и Вавила, но – уже другим человеком. Точно внезапно пробудившись, Вавила озирался вокруг, идя домой, и все представлялось ему с новой стороны... Точно сновидение, тяжкое, удручающее, представилась ему и вся его прошлая жизнь.

Придя домой, Вавила позвал Никосу и Комито.

– Вы знаете, – воскликнул он, – как гнусно и безбожно я жил до сих пор... Не могу больше выносить прежней жизни. Прощайте и не кляните меня: я одинаково любил обеих вас и никогда не обижал. Все, что у меня есть, возьмите себе и разделите поровну. А я расстаюсь с вами навеки, отрекаюсь от мира, чтобы оплакать мою грешную жизнь...

– Как?! – вскричали Никосо и Комито в один голос. – Ты для греха готов был жить вместе с нами, а решившись служить Богу – оставляешь нас?! Нет, Вавила... Этого не будет! Ты не бросишь нас в мире! Не надо нам твоих денег! Мы желаем того же, чего и ты, – мы будем инокинями!

И обе залились слезами...

Пораженный такими речами, Вавила глубоко вздохнул. Эта внезапная решимость Комито и Никосы на новую жизнь ответила, казалось ему, его тайной мысли, только теперь возникшей в его душе. Трогательно простившись с обеими, Вавила облекся в одежду отшельника и ушел из дома. Близ того места, где серебристый Кидн низвергается со скал, поросших пальмами, могучим водопадом, стояла заброшенная, полуразвалившаяся старая башня. В глубине ее находилась заваленная камнями небольшая каморка с узким отверстием, из которого едва проникал внутрь слабый луч света. Там-то затворился Вавила... И никто в городе не видал более его смеющегося лица, его пламенной игры...

Близ башни, под уступом каменистой скалы, среди чащи пальмовых деревьев и кустарника, вскоре приютилась убогая келия. Распродав все имущество Вавилы и раздав бедным, в ней поселились затворницы Комито и Никоса.

Прошли годы – и немало. В подвигах безмолвия и молитвы затворницы скончали свою жизнь, не видав Вавилы. Лишь после кончины их Вавила в первый раз оставил свое гнездо в старой башне и над гробницей смиренных инокинь вознес Богу теплую молитву. Но кто бы теперь узнал прежнего развеселого Вавилу в благообразном старце, исполненном духовной мудрости? Ясное спокойствие и доброта светились в его прекрасных кротких очах. Мудрые наставления и советы слышались из уст, с которых срывались когда-то пылкие остроты, заражавшие театр бесовским смехом. И дивились все благодати, данной ему от Бога и преобразившей все существо его. «Пришлось и мне увидать Вавилу, – добавляет правдивый повествователь, сам строгий подвижник, – и я получил от беседы с ним великую пользу. Он исполнен сострадательности, великого милосердия и смиренномудрия. И я записал об этом для пользы моих читателей...»

Так христианская вера преображала древний мир, являя свою силу на самых порочных представителях его, эти примеры поразительных обращений производили на всех надолго глубокое впечатление.


Источник: Хитров Михаил, прот. Дуновение вечности: Светочи христианства. Цветы с «Луга Духовного». – М.: Правило веры, 2006. С. 345-353.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Киликия – провинция Римской империи. Со своей столицей Тарсом, считалась в числе трех худших провинций, начинавшихся с буквы «К»: Каппадокии, Киликии и Крита.

[2] Поразительные примеры действия слова Божия на душу человека известны, без сомнения, каждому православному христианину.


15 Марта 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Троице-Сергиева Лавра понесла убыток от «великой бури»
Троице-Сергиева Лавра понесла убыток от «великой бури»

В ночь на 26 марта 1821 года «великая буря» сорвала железную кровлю со всеми стропилами и обрешеткой с ограды Троице-Сергиевой Лавры между Красной и Ректорской башнями. Убыток составил около 800 рублей.

Рождение Великого князя Московского Василия III Иоанновича
Рождение Великого князя Московского Василия III Иоанновича

25 марта 1479 года, 540 лет назад, у великого князя Московского Иоанна III Великого и Софии Палеолог родился сын княжич Василий. Зачатию предшествовало явление Софии преподобного Сергия Радонежского.

Подарки императора Павла I
Подарки императора Павла I

24 марта 1801 года в Троице-Сергиеву лавру присланы подаренные императором Павлом I Петровичем митрополиту Платону (Левшину) императорская карета и трость с набалдашником, украшенным бриллиантами и изумрудами.

Освящение придела Успенской церкви с. Подсосенья
Освящение придела Успенской церкви с. Подсосенья

21 марта 1619 года, 400 лет назад, состоялось освящение придела Успенской церкви с. Подсосенья (Сергиево-Посадский церковный округ).

Этот день в истории
Этот день в истории

20 марта 1917 года подвергся обыску революционеров подведомственный Свято-Троицкой Сергиевой лавре Свято-Троицкий Стефано-Махрищский женский монастырь.