Под покровом Преподобного. Комаровские

Т.В. Смирнова

Сердце Посада – Лавра. Закрытая в первые годы революции, она оставалась основным стержнем и смыслом существования городка... Безмолвные соборы и церкви, тихие аллеи, корпуса Академии, башни и монастырские стены, отразившие польское нашествие, замкнулись теперь и жили своей внутренней жизнью, храня святость и вековое величие...

Продолжали только движение огромные часы на колокольне. Каждые четверть часа они оповещали город о том, что время еще не кончилось, и жители сверяли свои ходики и будильники с боем лаврских часов. Лавра была пустынной. Говор богомольцев и шумные толпы экскурсий не нарушали в те годы ее тишины. Пустынными и еще не заселенными оставались кельи монахов и жилые корпуса Академии. Лишь пять или шесть сторожей-монахов бесшумно бродили вокруг соборов, следя за целостью замков и содержанием всей территории Лавры в чистоте и порядке. Не желая мозолить глаза начальству, они были одеты в полуштатское одеяние: зимой – в валенки, полушубки и малахаи неопределенной формы, а летом – в сапоги, брезентовые плащи и картузы, под которыми они старались спрятать пучки длинных волос. Все они были очень приветливы и расплывались в доброй улыбке, если кто-то подходил к ним под благословение.

Такой увидел Лавру девятилетний Алексей Комаровский, приехавший с родными в Сергиев Посад осенью 1923 года.

68261771.jpg

Граф В.А. Комаровский и В.Ф. Самарина
в день свадьбы. 1 апреля 1912 г.

Поселились Комаровские в олсуфьевском доме на Валовой улице: Мансуровы, жившие на первом этаже, потеснились и отдали Комаровским часть помещения, а Олсуфьевы предоставили Владимиру Алексеевичу Комаровскому самую светлую комнату на втором этаже под мастерскую – В.А. Комаровский был художником. Все три семьи были родственны: С.П. Мансуров и граф В.А. Комаровский – двоюродные братья, женатые на родных сестрах Самариных, Марии Федоровне и Варваре Федоровне, а Софья Владимировна Олсуфьева – двоюродная сестра Самариных.

А с Ю.А. Олсуфьевым В.А. Комаровский был дружен со студенческих лет. Оба они учились в Петербургском университете на юридическом факультете и вместе путешествовали по Италии, изучая памятники архитектуры и искусства. Правда, Комаровский ушел с третьего курса, желая посвятить себя всецело живописи, которая составляла «единственный интерес» его жизни, и поступил в Академию художеств, а потом учился живописи в Париже.

Снова сблизились они, когда Ю.А. Олсуфьев занялся строительством храма во имя преподобного Сергия Радонежского на Куликовом поле. Иконы для храма он заказал Комаровскому. Это объяснялось тем, что уже с 1911 года тот начал работать как иконописец. Летом 1910 года Владимир Алексеевич стал свидетелем открытия в Петербурге древнерусской иконы – в то время несколько потемневших и записанных до неузнаваемости древних икон были расчищены и выставлены в музее. Это событие произвело на него огромное впечатление и повлияло на всю последующую жизнь.

Первый заказ Комаровский получил на создание, вместе с художником Д.С. Стеллецким, иконостаса для церкви в имении графа А.О. Медема под Хвалынском. Но эта работа была для него еще ученической, к тому же художник находился под влиянием Стеллецкого, которого Павел Флоренский назвал стилизатором. После копирования икон в Русском музее, для чего Комаровский ездил в Петербург, он и сам понял, что первая работа была неудачна.

Иконы для храма на Куликовом поле Комаровский закончил к лету 1914 года. Получив их, Олсуфьев дал телеграмму: «Сегодня открыли иконы, поражены красотою...» Это было не копирование древних образцов и не стилизация, а самостоятельное, творческое религиозное искусство.

Началась Первая мировая война, и Комаровский в 1915 году оказался на Кавказском фронте, где работал вместе с Ю.А. Олсуфьевым и С.П. Мансуровым во Всероссийском Земском союзе по организации походных санитарных отрядов.

После революции семья Комаровских поселилась в подмосковной самаринской усадьбе Измалково (близ нынешней станции Переделкино Киевской железной дороги). По их приглашению там же поселилась семья Осоргиных – Елизавета Николаевна Осоргина, урожденная княжна Трубецкая, была теткой Варвары Федоровны Комаровской. Ее дочь, Мария Михайловна, сделала много графических портретов обитателей усадьбы. В усадьбе жила также подружившаяся с Комаровскими на Кавказе семья Истоминых. Бывали в гостях Мансуровы, Самарины, Трубецкие и многие другие люди, связанные родственными и дружескими узами с хозяевами. Зимой 1920/21 года в усадьбе скрывался от ареста Павел Борисович Мансуров.

Жили Комаровские, в основном, огородом и продажей вещей. Владимир Алексеевич преподавал рисование крестьянским детям – школа помещалась во флигеле усадьбы. Расписывал также для Кустарного музея в Москве шкатулки и подносы. В сентябре 1921 года В.А. Комаровского арестовали. И он не стал скрывать своих взглядов, заявив на допросе, что он «сторонник монархического образа правления, не ограниченного какой-либо конституцией». На допросе он отвечал совершенно правдиво и, в частности, заявил: «На вопрос, могу ли я оказать подлинное фактическое содействие сродственной мне по убеждениям политической организации по борьбе с советской властью, не могу дать определенного ответа, ибо все зависит от окружающих внешних условий».

В январе 1922 года его освободили. Возможно, имело значение то, что письмо в ВЧК в его защиту подписали крестьяне, чьих детей он учил в школе. Но дело, как стало понятно в дальнейшем, сохранилось. И при всех последующих арестах Комаровского обвиняли в монархизме.

Усадьбу занял детский санаторий. Сначала хозяев стеснили в одну комнату, а осенью 1923 года выселили совсем. Тогда они и приехали в Сергиев Посад, в дом Олсуфьева. И Алексей, и Антонина – дети В.А. Комаровского – оставили воспоминания о городе, о жизни в нем, нарисовав яркие картины, увиденные детским взором.

Старшему, Алексею, больше всего запомнилось, как ходили в скиты. Он писал, что после закрытия Лавры основным духовным центром стал Гефсиманский скит. Раньше он был закрытым монастырем, в него не допускались женщины, «там жили монахи, которые стремились к уединению, тишине и внутренней сосредоточенности, которым было трудно в Лавре с ее многолюдством и торжественностью. В мое время скит был уже открытым монастырем, доступным для жителей Посада и приезжих богомольцев...

В скитскую церковь нужно было подняться по крутой скрипучей лестнице, размещенной в притворе. Оттуда вы попадали в полумрак просторной западной половины церкви. Из-за слабого освещения и большой площади она казалась несколько придавленной. Впереди (в восточной половине) больше света давала высота. В паникадилах мерцали разноцветные лампады. Ближе к алтарю стояли монахи, а уж за ними, не нарушая монастырского строя, миряне. Вдоль всей западной стены, на приступке, стояли согбенные, очень старые монахи, часть из них – схимники. Их черные мантии сливались с темным фоном стены. Мне, мальчику, они казались не живыми, а изображениями святых, рельефно выступающими из стены. Служба совершалась по строгому монастырскому чину, без суеты и шныряния служек туда-сюда, в молитвенной сосредоточенности всех предстоящих. Служил обычно один монах и один иеродиакон. На правом и на левом клиросах пели два прекрасно спетых монашеских хора с канонархом. В определенные моменты службы оба хора сходились в середине церкви и составляли единый величественный мужской хор. О красоте напевов и говорить нечего... Игумен монастыря, о. Израиль, был очень музыкален и ревностно следил, чтобы в хоре пели монахи с хорошим и слухом, и голосами...

Жизнь скита продолжалась сравнительно долго. Не помню, в котором году, вероятно в двадцать седьмом или двадцать восьмом, скит был закрыт. На его территории была организована колония для несовершеннолетних уголовников...

Неподалеку от Гефсиманского скита, в тех же темно-зеленых нестеровских лесах находились еще несколько уже закрытых монастырей. На север от скита – обитель Киновия с небольшой белой церковью, а в километре от нее – мужской монастырь Черниговской Божией Матери. Высокая красного кирпича колокольня до сих пор цела, и ее силуэт возвышается над лесом. Колокольню хорошо видно с насыпи железной дороги. В монастыре была большая подземная церковь с иконой Черниговской Божией Матери. Помню, как еще до закрытия этого монастыря, ранней осенью двадцать второго года мы с отцом приезжали в Посад и ходили туда на вечернюю службу. Был праздник. Запомнился яркий желтоватый свет от сотен свечей, ярко освещавших храмовую икону и громадный свод подземелья со стройными рядами черных фигур. Шла торжественная всенощная со множеством духовенства и прекрасным монашеским хором.

Южнее скита, на более открытом месте, был еще один монастырь – Вифания... Там были красивые пруды и березовые аллеи...

После закрытия Гефсиманского скита в окрестностях Лавры остался только один действующий монастырь – Параклит. Это был мужской монастырь с очень строгим аскетическим уставом, где жили иноки, решившиеся на подвиг суровой затворнической жизни. Насколько мне известно, именно таким он оставался до того дня, когда и он был закрыт. Параклит размещался в девяти верстах от Лавры на небольшой поляне, окруженной со всех сторон густым еловым лесом. От скита к нему вела глухая, малонаезженная и потому заросшая дорога, вдоль которой вилась узенькая, скользкая от лесной сырости тропка. В Параклит я попал только один раз и вида его не помню. Ходили мы туда с моей тетушкой Софьей Владимировной Олсуфьевой. После длинной и утомительной дороги мы подошли к монастырским воротам и через привратника попросили, чтобы к нам вышел о. Порфирий, живший в Параклите после закрытия скита. Беседовал о. Порфирий с тетей в небольшой избушке, стоящей вне ограды. После беседы он провел меня в ограду, а затем в трапезную. Тетя осталась ждать вне монастыря.

paraklit10.jpg

Скит Параклит.
Современный вид

Был жаркий летний день. На поляне около церкви сушилось сено. Монахи в белых нательных рубашках, творя Иисусову молитву, ворошили и складывали в копны сено. На спине рубашки у каждого был вышит черный череп со скрещенными под ним костями. От тишины, от черных черепов, а может быть, от пряного запаха свежего сена мне стало не по себе. Я попал в другой, неведомый мне мир бытия. В это время прозвучал колокол, и все пошли в трапезную. Там, также храня молчание, за длинными столами из струганых досок сидела на лавках братия. Только голос чтеца нарушал тишину. На столах вся посуда была деревянная. Кормили щами из кислой капусты и картошкой с зеленым луком, но без масла. Вероятно, день был постный. Перед каждой чашкой лежал большой ломоть еще теплого, очень вкусного черного хлеба. Брал ли кто из монахов добавку, я не заметил. Но мне, совсем не избалованному едой подростку, трапеза показалась очень скудной».

А вот какими запомнились Лавра и город Антонине Владимировне Комаровской. Впервые она увидела Посад в шестилетнем возрасте. «"Гляди туда, скоро увидишь Лавру", – сказала мама, указывая вперед. И, правда, за полем, слева по ходу поезда показалась едва заметная верхушка колокольни. Потом она пропала за горизонтом, снова выглянула – чуть больше, и, наконец, открылась уже совсем, вместе с куполами соборов и окружавших ее церквей, освещенных вечерним солнцем. Мы подъезжали к Посаду. В вагоне многие стали креститься. Показались разноцветные домики с палисадниками, тут и там виднелись церкви. И надо всем – уже близкая Лавра.

Вокзал был деревянный, выкрашенный в охру, с надписью "Сергиев Посад", тогда еще с твердыми знаками (1922 г. – Т.С.). За ним небольшая площадь со стоящими на ней рядами извозчиков со старыми пролетками...

Вероятно, на следующий день после приезда мы были в Лавре. Благодаря тому, что дядя Юрий Олсуфьев работал в музее, а сторожами были там знакомые монахи, нас провели в закрытый тогда Троицкий собор, показавшийся мне тогда очень большим, высоким и темным. Мы приложились к раке Преподобного Сергия... Моей матери показывали икону "Троица" Рублева, рядом с ней стояла большая риза с этого образа. Вокруг соборов было множество могил с часовнями и памятниками над ними. Все еще оставалось таким, как было прежде. Лавра была пустынной, было ощущение торжественности, молчания, его не нарушали лишними разговорами. Мы долго пробыли внутри Святых ворот перед картинами из жизни Преподобного Сергия. Их впоследствии заменили другими, а мне запомнились те, прежние, доходчивые, особенно для детей. Преподобный Сергий с медведем, Сергий молится над умершим мальчиком, видит видение – светлых птиц – и другие. Я сама могла прочесть все надписи под этими картинами и запомнила все житие...» Такими были первые впечатления.

О 1923-1928 годах А.В. Комаровская вспоминала: «Вокруг Лавры оставалось еще тогда много ее монахов. Некоторые из них работали сторожами в Лавре. Служили они в находившейся рядом с ее стенами Пятницкой церкви. Розовая, с синим куполом, эта церковь с небольшим двориком вокруг нее по воскресеньям бывала окружена рынком, здесь торговали сеном и дровами, возы с которыми заполняли небольшую площадь – там, где теперь разбит сквер. Богослужение в Пятницком храме исправлялось по монастырскому уставу...

Нашим приходом был храм Рождества Христова, стоявший в начале Вифанки против большого кирпичного здания, называвшегося Домом призрения – бывшая богадельня и приют. Настоятелем церкви Рождества был отец Александр. Вторым священником был отец Павел и диаконом – отец Клавдий. Церковь была сравнительно новой, высокой и просторной. Хор там был светский, и служба шла не очень долго... Старостой был Иван Демидович, хозяин игрушечной лавки в белых каменных рядах у лаврской стены, куда мы не могли не зайти полюбоваться, хотя ничего и не покупали. Это было время НЭПа – в городе были частные магазины: книжный – Елова, мясной – Каптелина, бакалея – Ганина и другие. В начале Вифанки, справа, если смотреть на площадь, был на углу кооператив "Смычка", вход в него был украшен картинами. Одна из них – с красноармейцем в шлеме-"бутылке", шагающим с белым хлебом в руках. Сбоку на ступеньках там часто сидели две женщины, продававшие ириски разных сортов по копейке за штуку.

lavra-4558.jpg

Троице-Сергиева Лавра. Фото нач. XX в.

Признаки советского времени выражались тогда в портретах Ленина, окруженных хвоей, украшавших бывшие "красные" углы магазинов, с горящими под ними красными лампочками. Позднее на стене над банком в начале Вифании появился ряд портретов главных деятелей того времени.

Зимой лаврские соборы в сугробах, особенно лунными вечерами, становились еще прекрасней.

И зимние базары на снегу были картинными. В воскресные дни вся площадь перед монастырем и до конца спуска была занята возами, а зимой – санями, среди которых двигалась оживленная толпа. Крестьяне в ярких дубленых оранжевых полушубках торговали с возов, где рядом с кринками с молоком, горшками со сметаной, творогом и другими припасами продавались кустарные игрушки: мужик и медведь, дружно стучащие топориком или молотком; деревянные курочки, клюющие; маленькие гармошки; лошадки; матрешки; ящички с музыкой и пляшущими на их крышке фигурками; куклы; маленькие деревянные лопаточки; грабли; тачки; мячики; волчки; деревянная игрушечная посуда; целое стадо в коробочке – все не перечесть. Знаменитой Сергиевской игрушкой была Лавра – макет с маленькими выточенными соборами, колокольней, часовней и другими зданиями, стенами и башнями. Все это раскладывалось по плану...

После недавних голодных времен появлялись новые угощения. Помню отца с Алешей, вернувшихся домой с гирляндами бубликов, принесших вместе со свежим воздухом праздничное настроение...

Перед Рождеством мы серьезно говели, я – впервые в жизни. С неделю по вечерам ходили в церковь, читали правило. К исповеди и причастию пошли в Гефсиманский скит. Исповедь шла в помещении под храмом. Ожидали в коридорчике на скамейке, над которой висела картина, изображающая путь души человека от рождения до смерти. Дошла моя очередь, я с трепетом вошла в комнатку, где, как мне показалось, в тумане, скромно стоял перед аналоем отец Порфирий. Был он со мной очень ласков, но в облике его была глубокая серьезность...

Наступило Рождество, великий праздник, к нему все готовились и с радостью его ждали... Праздничная служба, дома – елка, украшенная не только склеенными нами цепями, домиками, корзиночками, золочеными орехами, яблоками, пастилой, но и только появившимися в московских магазинах серебряным дождем, шарами, стеклянными бусами...

На Масленице морозы смягчились и дороги потемнели. В конце недели в городе было праздничное катание по Вифанке и дальше по кругу, в два встречных ряда. Окрестные крестьяне приезжали в эти дни на гулянье в расписных или обитых коврами санях, с украшенной лентами и бумажными цветами сбруей. Сквозь эти двойные движущиеся ряды было трудно пробиться. Запомнились восхитившие меня одни санки, как бы серебряные, с изморозью, как в сказке "Снежная королева". Катающиеся, нарядно разодетые, с достоинством поглядывали на любующихся ими прохожих. Все это было так, как изображено на картинах Юона. В последующие годы эти гуляния, кажется, не повторялись» (это воспоминание относится к 1925 году. – Т.С.).

Вскоре после приезда в Сергиев Посад В.А. Комаровский поступил на службу в Комиссию по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры. Он делал копии с миниатюр, с памятников шитья XV века и пр., а также написал несколько видов Лавры и интерьеров жилых покоев для архитектурного отдела Сергиевского музея. Участвовал в выставках Сергиевского общества художников «Клич», исполнил по заказам несколько икон, писал портреты. В 1924 – начале 1925 годов им созданы «Автопортрет на красном фоне», «Семейный портрет с детьми», «Семейный портрет» (с Мансуровыми), портрет Ю.А. Олсуфьева и несколько портретов отца Павла Флоренского.

Флоренский очень высоко ценил творчество В.А. Комаровского. Он писал заведующему художественным отделом журнала «Маковец» Н.М. Чернышеву: «...считаю своим долгом обратить внимание "Маковца" на двух художников, шедших разными путями и пользующихся разными приемами. Вообще разных, но пришедших к единому истоку... Один из них – Нина Яковлевна Ефимова... Другой художник – это Владимир Алексеевич Комаровский, он идет от французов и от русской иконы, но в противоположность стилизаторам (Стеллецкому и прочим), он живет не красками, а той реальностью, для передачи которой... (далее не разобрано в подлиннике). Это большой художник, с каждым месяцем делающий шаг вперед. Он ищет конкретного выражения в живописи самого сердца реальности и достиг успехов, которым трудно поверить, не видя его работ. Теперь моя мысль о необходимости пригласить этих двух в "Маковец" на выставку...»

Художники группы «Маковец» считали главным духовность произведения. Им был особенно близок жанр портрета. Они стремились к символической, драматически-философской трактовке образов. Это было близко отцу Павлу, разграничивавшему реализм и натурализм, писавшему: «Хочется потрогать рукою, когда перед нами плоский холст, – этот триумф натурализма не есть ли обман, временно удавшийся и показывающий то, чего нет на самом деле. Да и зачем возбуждать в зрителе неудовлетворимое желание взять рукою написанное яблоко, когда он может успешно проделать это с настоящим».

К портретам отца Павла, созданным Комаровским, можно отнести слова Флоренского, сказанные о ликах – изображениях святых: «Высокое духовное восхождение осиливает лицо светоносным ликом, изгоняя всю тьму, все недовыраженное, недочеканенное в лице, и тогда лицо делается художественным портретом самого себя».

father-pavel-florenskiy.jpg

Священник Павел Флоренский.
Альбом выпускников МДА, 1912 г.
Колоризированное ч/б фото из серии
«Портреты из прошлого». Реконструкция
цвета – 
худ. О. Ширнина ©Klimbim

В.В. Розанов говорил об отце Павле Флоренском: «...мне порой кажется, что он святой: до того необыкновенен его дух, до того самобытен». Вот эту святость облика и смог передать художник в портретах П.А. Флоренского.

Совпадали взгляды Флоренского и Комаровского и на взаимоотношение живописи и иконописи. «Икона и иконопись во всем противоположны живописи как таковой... – писал Комаровский. – Живопись (в полном развитии своих законов) стремится к тому, чтобы дать душе и воображению зрителя возможно сильное движение к мечтательному исполнению мира сего до бесконечности. Каково действие иконы, как таковой, то есть некоего образа, выраженного или, вернее, явившего себя в пластической форме? Действие ее таково же, как молитвы и, в высших выражениях, как таинства».

Флоренский же писал: «Всякая живопись имеет целью вывести зрителя за предел чувственно воспринимаемых красок и холста в некую реальность, икона имеет целью вывести сознание в мир духовный, показать "тайные и сверхъестественные зрелища"».

К сожалению, В.А. Комаровскому не пришлось долго общаться с отцом Павлом Флоренским, не пришлось задержаться в Сергиевом Посаде. Его арестовали в апреле 1925 года. Он по-прежнему ответил на допросе, что является монархистом. Позднее он так пытался объяснить свою позицию: «...считая себя во время всей моей сознательной жизни монархистом, я в то же время никогда не принимал никакого участия в общественной политической жизни, не принадлежал ни к каким монархическим обществам и союзам... не служил на государственной и военной службе и лишь во время войны в 16-м и начале 17-го годов служил в Земском союзе помощи раненым. Вообще, будучи по призванию художником, никогда не интересовался общественной и политической жизнью... Я по-прежнему считаю, что монархия есть та форма государственного устройства, которая может соответствовать нравственному идеалу...»

Многие старались ему помочь. Коллективное письмо в защиту В.А. Комаровского подписали художники В.А. Фаворский, П.И. Нерадовский, И.С. Остроухое, Д.Ф. Богословский, скульптор Н.А. Андреев, архитектор А.В. Щусев. В ходатайстве говорилось, что Комаровский, «обладающий особенно редким у нас декоративным дарованием и знаниями в области декоративного искусства, мог бы с большим успехом быть использован на пользу Республики». Авторы обращали внимание властей также на то, что у художника трое малолетних детей и что он болен язвой кишечника. А.В. Щусев послал и отдельное письмо. Вступился за художника и музейный отдел Главнауки – письмо было подписано заместителем заведующего Главнаукой и заведующей музейным отделом Н.И. Троцкой.

Но все было напрасно. В деле записано, что Комаровский, «б[ывший] дворянин, граф, по полит[ическим] убеждениям монархист (по его собственному заявлению), обвиняется в антисоветской деятельности и в принадлежности к монархинеской группировке б[ывшей] аристократии».

Его выслали на Урал на три года, в город Ишим. Все это время он был в беспокойстве за семью, оставшуюся в Посаде и не имевшую средств к существованию. Иногда ему удавалось найти работу: покрасить крышу или забор, сделать вывеску. Но органы госбезопасности бдительно следили, чтобы ссыльный не устроился на постоянное место. Так, в деле Комаровского хранится письмо из ОГПУ в отдел «Хлебопродукта», предписывающее отказать ему в принятии на службу под каким-либо предлогом. В дело подшиты и многочисленные донесения о разговорах, которые ссыльные вели между собой, протокол обыска и т.п.

Не оставляла тревога о семье, поддерживала только вера. В 1927 году он писал жене: «...у меня ужасно мало работы, и не предвидится, и это связано, значит, с полным бессилием и невозможностью тебе помочь, а чувствую каждую минуту, как должна быть велика твоя нужда и как трудно тебе. Я вот прихожу в уныние, когда нет денег и работы, а каково тебе с детьми! Милая моя, дорогая, вся надежда на Бога и добрых людей, которых все-таки много... Я верю, что Господь и Божия Матерь, которые столько уже нам дали милости, и теперь не оставят нас».

11448692.jpg

В.А. Комаровский.
Фото из следственного дела. 1933 г.

Весной 1928 года кончался срок ссылки В.А. Комаровского, а в мае в Сергиевом Посаде прошли массовые аресты. Варвара Федоровна избежала ареста случайно: в ночь арестов она была в Москве. Утром, на пути с вокзала домой, она встречала знакомых, здоровалась с ними, не поняв, что они арестованы и их ведут в тюрьму. Дома дети сказали, что за ней приходили. Варвара Федоровна сразу же уехала.

Устроились Комаровские в одной из деревень близ Измалкова. Владимир Алексеевич, вернувшись, брался за любую работу, чтобы прокормить семью: делал технические рисунки, чертежи. В 1929 году семья увеличилась – родился сын Федор.

И вдруг В.А. Комаровский получил неожиданный заказ: расписать церковь Святой Софии Премудрости Божией на Софийской набережной в Москве. Заказ удивительный: священник Александр Андреев затеял эту работу в то время, когда церкви по всей России закрывались. Художник неделями не выходил из храма, часто работал и по ночам. Но уже в следующем году церковь закрыли, и в ней разместился клуб «Союза безбожников». Отца Александра арестовали и выслали в Казахстан.

Весной 1930 года Комаровский только случайно избежал нового ареста: когда за ним приехали, успел выйти из дому и скрылся в лесу, где и провел ночь. Простудился и заболел воспалением легких. Лежал он не дома, а у своих родственников Самариных в Москве на Поварской. Однажды услышал разговор с улицы, понял, что за ним следят, тут же больной уехал в Верею к М.Ф. Мансуровой, где и провел несколько месяцев. Там он встретился со священником Сергием Мечёвым. Итогом духовного общения с ним стало большое письмо, в котором художник изложил свои мысли об иконописи и возможности ее возрождения.

Осенью 1930 года Комаровский вернулся в Москву и вскоре был арестован. Месяц он провел на Лубянке и в Бутырской тюрьме, но затем его освободили.

В начале 1931-го семья переехала в поселок Жаворонки близ станции того же названия Белорусской железной дороги. Комаровский выполнял случайные заказы, работал в издательствах, расписывал ресторанный зал Казанского вокзала и пр.

В начале 1934 года его снова арестовали. В этот раз за недоносительство на князя М.Ф. Оболенского, предполагавшего бежать за границу. Оболенского обвиняли в организации «Российской национальной партии по образцу германской фашистской партии со штурмовыми отрядами и специальными молодежными организациями на предприятиях и в учреждениях». Два месяца Комаровский находился в Лубянской тюрьме. Арестовали и его сына – девятнадцатилетнего Алексея. Алексей Владимирович получил три года лагеря. А В.А. Комаровского тогда отпустили.

Ему еще раз довелось выполнить работу для церкви: роспись алтарной части храма на городском кладбище в Рязани. Видимо, его пригласил тот же священник отец Александр Андреев, который до ссылки был настоятелем Софийской церкви, а после ссылки попал в Рязань.

Двадцать седьмого августа 1937 года В.А. Комаровского арестовали в последний раз. К тому времени его жена уже давно тяжело болела: поражение спинного мозга лишило ее движения. Владимир Алексеевич сам кормил ее с ложки, молился вместе с нею. Когда за ним пришли, Варвара Федоровна не могла даже подняться с постели, чтобы проводить его. Последние его слова, обращенные к жене и детям, были: «Молитесь Алексей Владимирович Божией Матери».

Проходил он по так называемому делу «Контрреволюционной нелегальной монархической организации церковников-последователей ИПЦ (Истинно-Православной Церкви)». У В.А. Комаровского получить признание не удалось. Он заявил, как записано в протоколе: «Я верующий православный человек, признающий старую Церковь никоновского направления. С политикой советской] власти имею расхождения только в вопросах религии и Церкви. Я считаю истинной христианскую религию, т.е. то, что советская] власть не признает и с чем она активно борется».

Его расстреляли 5 ноября 1937 года на Бутовском полигоне. Семье сообщили: «10 лет без права переписки».

Имя Владимира Алексеевича Комаровского внесено в книгу «За Христа пострадавшие» (М., 1997, кн. I).

Сохранилось мало его работ. Погибли иконостасы, стенные росписи (сейчас раскрыто несколько фрагментов в Софийской церкви), утеряны его работы, сделанные для Сергиевского му- зея, пропали почти все картины, присланные из Ишима.

Сохранились портреты П.Α. Флоренского (в музее-квартире священника Павла Флоренского в Москве), а также портрет Ю.А. Олсуфьева и несколько рисунков, акварелей и эскизов у дочери художника Антонины Владимировны. Несколько эскизов церковных росписей она передала в Церковно-исторический музей Свято-Данилова монастыря. Туда же передана Донская икона Божией Матери, написанная для часовни под Измалковом. Когда часовню разобрали, в сельсовете эту большую икону, перевернув, использовали как доску для стола. В конце 1960-х годов ее удалось найти. Две работы В.А. Комаровского находятся в Государственном музее искусств Каракалпакии.

299148907.jpg

Алексей Владимирович Комаровский. 
Фото из следственного дела. 1933 г.

Он не смог сделать всего того, что хотел, к чему стремился, но его имя навсегда останется в истории искусств как зачинателя русской иконописи XX века.

Варвара Федоровна Комаровская с детьми после ареста мужа еще около года жила в Жаворонках, потом хозяева их выселили. Она поселилась с младшими детьми в Верее и скоро слегла совсем. Голицыны, жившие в Дмитрове, помогли Комаровским найти жилье в этом городе. Умерла Варвара Федоровна во время войны.

После смерти матери ее дочь, Софья Владимировна, ранней весной 1942 года пришла пешком из Дмитрова в Загорск, где в доме на Валовой жила дочь ее няни. В Загорске она окончи- ла курсы медсестер и работала потом в детских учреждениях Загорска и Хотькова. Была замужем за графом Николаем Николаевичем Бобринским, у них родился сын Алексей.

Федор Владимирович Комаровский тоже с весны 1942 года жил в Загорске, учился в ФЗУ и закончил вечернюю школу. После службы в армии учился в Мытищинском машиностроительном техникуме, работал на Загорском оптико-механическом заводе. С 1959 года живет в Риге, откуда родом его жена. У него две дочери – Варвара и Любовь. До выхода на пенсию работал инженером.

А старшие дети В.А. Комаровского связь с Сергиевым Посадом утратили раньше. Алексей Владимирович отбыл три года в Мариинском и Кемчугском лагерях в Сибири (обвинение по ст. 58, п. 10), приобрел там специальность проектировщика-строителя. Потом Голицыны помогли ему устроиться на строительство канала Москва-Волга в Дмитрове. Далее он работал на строительстве гидроузла в Куйбышеве. Всю войну находился в саперных войсках. После войны работал главным специалистом по вентиляции и отоплению в Институте городского строительства в Литве.

Антонина Владимировна закончила заочно Институт иностранных языков и в 1937 году поступила на работу в Литературный музей научным сотрудником, но была уволена в 1940-м. Закончила учительские курсы английского языка. А в июне 1942 года после отказа сотрудничать с органами НКВД была выслана из Москвы в Кировскую область как член семьи репрессированного (без указания срока). Жила в городе Уржуме, работала в колхозе, потом – на самых разных работах. Закончила Воронежский пединститут, который был эвакуирован в Кировскую область, потом – курсы счетоводов. Десять лет пробыла она в ссылке. Но и после освобождения не могла вернуться в Москву – не давали прописки.

Прописаться удалось в городе Боровске Калужской области, где тогда жила М.Ф. Мансурова. Но там не было работы. И Антонине Владимировне пришлось уже «добровольно» вернуться в Киров. Но и там не прописали. Жила в деревне, за год пришлось девять раз сменить работу.

Потом ее пригласила Ксения Петровна Трубецкая (урожденная Истомина) в поселок Рыбное Рязанской области, куда был выселен из Москвы НИИ пчеловодства. Там А.В. Комаровская работала в институтской библиотеке. И только в 1965 году ей удалось вернуться в Москву, восстановить прописку (была прописана у графов Бобринских с 1938 года). Она работала в библиотеке Московского общества испытателей природы при Московском университете.

До конца своих дней Антонина Владимировна занималась обработкой архивов своих родных. Опубликовала несколько статей в журналах, выпустила книжку «Образы минувшего. Графика М.М. Осоргиной» (Сергиев Посад, 2002). К А.В. Комаровской часто обращались сотрудники Свято-Тихоновского Богословского института и других учреждений с просьбами помочь в составлении комментариев. Она поддерживала связи с многочисленными родственниками, живущими и в нашей стране, и за границей. Скончалась в 2002 году.


Источник: Смирнова Т.В. «...Под покров Преподобного». Очерки о некоторых известных семьях, живших в Сергиевом Посаде в 1920-е годы / Т.В. Смирнова. – Сергиев Посад: СТСЛ, 2007. С. 36-54.


16 Мая 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...